Вы можете записаться на прием тут

Популярные статьи

 

 

 

 

 

Сахновская О.С. "Депрессия взрослого младенца."

 

«Но дни шли за днями, годы сменялись годами, пушек обратился в жесткую бороду…, а он ни на шаг не продвинулся ни на каком поприще и все еще стоял у порога ... там же где был десять лет назад. …Другим, думал он, выпало на долю выражать ее  тревожные стороны (жизни), двигать создающими и разрушающими силами: у всякого свое назначение!…С летами волнения и раскаяния являлись все реже, и он тихо и постепенно укладывался в простой и широкий  гроб остального своего существования, сделанный собственными руками….. жизнь началась с погасания».


 

Это строки из Обломова, такие знакомые каждому из нас. Мы знаем множество людей, милых, более-менее общительных, расположенных к людям, но у которых всегда что-то не ладится, всегда что-то не так. Они слегка (или сильно) обижены невниманием окружающих, их непомерными и несправедливыми требованиями. Они ждут снисходительного отношения к себе, чувствуя себя слабыми и неспособными сделать что- то путное со своей жизнью без участия кого-то сильного, старшего, кого-то, кому они могли бы полностью довериться. От чего  человек обрекает себя на неуспех, на бездеятельность, жертвуя своим развитием, начинает доживать жизнь еще в молодости, испытывая при этом муки совести, периодически делая, обреченные на неудачу, усилия вырвать себя из спячки?  Я попытаюсь ответить на эти вопросы словами пациента, для которого они были особенно актуальны.

 

Прежде, чем приступить к рассмотрению случая, остановимся на некоторых теоретических моментах.  В работе «Печаль и меланхолия» Фрейд [8:252-258] обсуждает соотношение меланхолии как с оральной стадией развития либидо, так и с более поздней фазой психологического развития, связанной с формирования супер-эго и включающей в себя переживание вины, самоупреки и наказания. Дальнейшие исследования [3], развивавшие представлениях Фрейда, позволили выделить два типа депрессии,: первый характеризуемый страхом потери любви и контакта с другими, желанием быть удовлетворенным пассивно - анаклитическая депрессия, в отличие от интроективной, связанной с нарушением самоопределения, самоценности, с чувством вины, жестким Суперэго и активной позицией.

 

Кляйн пишет о переходе из шизоидной позиции [4], характеризующейся эгоцентрическими представлениями, примитивными защитами, фнтазийным представлением об объекте и менее интегрированным и слабым Эго в депрессивную, успешное прохождение которой, свидетельствует о нормальном или невротическом пути развитии, о признании отдельности объекта, о принятии ответственности за себя и свои поступки и способности к сублимации в полной мере. Люди, не совершившие успешного перехода из параноидно-шизоидной позиции в депрессивную, имеют значительную психопатологию,

 

Психика психотических, как указывает  Бийон [2]пациентов содержит непсихотическую часть личности, подвластную разнообразным невротическим механизмам…, а так же психотическую, которая доминирует и затеняет противостоящую ей непсихотическую часть. В значительной степени это справедливо и для пограничных пациентов. Эти две части личности вовлечены в довольно сложные взаимодействия, поскольку преследуемые ими цели, как правило, антагонистичны. Психотическая стремиться, используя проективную иденификацию, образуя бредовые объекты, активизируя свои бессознательные фантазии восстановить разрушающийся внутренний мир, усилить всемогущественный контроль над объектами и не допустить боли от потери объекта. Невротическая пытается расширить контакт с внешней и внутренней реальностью, что предполагает признание и переживание факта независимого существования, а так же  и возможной утраты объекта привязанности без угрозы для существования самого субьекта. Это предполагает необходимость и возможность и справляться с чувствами, сопровождающими такой контакт -  душевной боли, горя и вины.  Мы можем говорить об этом и в отношении [3] пограничных пациентов, сохраняющих равновесие, спасающее их от хаоса параноидно-шизоидной позиции, позволяющее не стать психотиком, но и не достигающих  в своем развитии проработки депрессивных проблем.

 

Патологические образования эдиповой и доэдиповой фаз переплетаются и могут служить защитой друг от друга. Мы обратимся к депрессии, определяемой как анаклетичекая - связанной со страхом потери объекта.

 

Рассмотрим клиническом случай. Описанные в нем процессы происходят во многих терапиях с пациентами, имеющими депрессивные проблемы, однако, этот случай позволяет наблюдать их особенно выпукло, давая возможность соприкоснуться с очень ранними переживаниями, существующими в отщепленном виде в психике пациента и по сей день во всей своей остроте. Становясь доступными его пониманию, они смогли быть озвучены им - взрослым. Пациент дал свое согласие на использование этих материалов. Терапия продолжается.

 

Молодой человек обратился по поводу подавленного настроения, невозможности занимать чем бы то ни было и, в особенности, работой, неуверенности в себе, отсутствии сил что-либо менять в своей жизни, апатии и сложностей в общении возникающих,  как дома, так и на работе. Недавно представившаяся возможность проявить себя в своей профессии осталась не реализованной из-за  травмы, которую он воспринимал, как неслучайную.

 

Он говорил очень медленно, с большим трудом  и паузами, перемежающимися звуками похожими на стон или мычание. Не было сомнений, что, прорываясь сквозь молчание, он испытывает настоящую муку. Работа с сопротивлением ничего не меняла. С самого начала в общении с ним я оказывалась более, чем хотела бы, активна, задавая много вопросов, что-то объясняя, подбадривая. После сессии я чувствовала себя очень усталой, но не опустошенной. В утомлении была примесь удовольствия. Время шло, я получала очень мало фактической информации, но действие, раз за разом разыгрываемое на сессии все более и более захватывало своей непонятностью. Пациент тоже ничего не мог объяснить: - «Не могу говорить; не знаю, что происходит; не знаю что чувствую».  Все было окутано тайной, стыдом, но казалось, что стыд не самый главный мотив молчания, оно носило иной смысл, было ценным само по себе. Что же все-таки мне постепенно удалось узнать:  он, единственный ребенок в неполной семье, несколько лет назад его мама умерла. Сведения об отце отсутствовали полностью, не было даже легенды. Мама - очень тревоженная, очень одинокая женщина, боявшаяся как мужчин, так и женщин и никогда не пытавшаяся впустить в свою жизнь кого-то еще кроме собственной матери и сына, благополучие которого было ее собственным благополучием. Мама всегда знала, что и как для него лучше и была категорична в отношении всего, что угрожало выполнению ее планов. Вступая в редкие, но отчаянные споры, он не сомневался, что победа останется за ней и ему не дано ничего изменить. Понимание, что мама не принимает его желаний, дополнялось отсутствием удовольствия от достижения результата: - «Победа, когда добиваюсь сам, совместилась с поражением - с чувством вины». Это подкреплялось воспоминаниями как, например,  споря с мамой, он разбил посуду и сильно поранил ее.  Мама отдала его учиться очень специфической и тяжелой профессии. Он не был в ней последним, но нелюбовь к ней - к маминой воле парализовала, не давая получать ни удовольствия, ни результатов. Все было очень уныло. Всегда. Он чувствовал, что может достигать чего-то, только если кто-то другой хочет  этого (возникал порочный круг: внутри желания другого он не получал удовольствия, но мог там существовать не отделяясь, борясь против чужой воли, но оставаясь в ее объятьях). Позднее стало понятно, что, оказываясь неуспешным, он мстил маме, не позволяя ей  получать удовлетворение за его счет («психология раба, который портит имущество хозяина, не смея протестовать открыто» сказал он как-то), одновременно, щадя ее, поскольку его самостоятельность была ей, стремящейся к симбиозу, смертельно опасна. Итак, его центробежная активность была убийственна для мамы, а значит, через чувство вины, не допустима для него; смертельно опасна из-за враждебности окружающего мира  через идентификацию с ее тревожностью; не выгодна, так как, будучи противна ее воле, лишала опеки и расположения. После смерти матери ему удалось найти партнершу, с которой оказалось возможным установить привычный тип отношений.

 

Итак, он требовал вопросов, страдая душей и телом; издавал громкие стоны, извиваясь на кушетке; говорил, что ему невозможно помочь, он некогда не изменится или подолгу молчал, вынуждая говорить меня – озвучивать его молчание. Он тратил много сил, чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой и быть активной. Он требовал внимания, и не мог им насытится. Но он все же приходил, старался думать, рассказывать о своих переживаниях и надеялся на помощь, страдая от своей сегодняшней жизни. Исследование контрпереносных чувств помогло нам понять, что первый тип поведения принадлежит очень маленькому ребенку, младенцу[1], пытающемуся заставить мать принять и выдержать его непереносимые эмоции. Постепенно он начал слышать и понимать этого младенца внутри себя. Самым важным для него было получить уход, внимание, пищу. Любой ценой. Не подчиняющиеся разуму язык и тело жили жизнью бесконечно голодного брошенного, страдающего и негодующего младенца. Такая жизнь манила удовлетворением от которого нет сил отказаться – фантазией, что его бесконечная, ненасытная потребность в объекте будет удовлетворена мною, и добиться этого любой ценой становилось его главной, и пока не осознанной, целью на сессии. Позднее он сказал, что для того, что бы добиться изменений, необходимо уничтожить эту фантазию. Но она, как птица Феникс восставала из пепла интерпретаций. Бессознательным был и тот гнев, который он испытывал,  оттого, что я не отвечаю его главному запросу, хотя и понимал, что я помогаю ему. Чувствовал, что я жадная, когда не задаю вопросы, а он обиженный и обделенный. Если, демонстрируя обиду, он не добивался своей цели – вопросов, моей активности - хорошего ухода, он чувствовал невозможность оставаться в такой ситуации и порывался уйти с сессии. Он не имел сил признать, что объекты не равны маме, которая сама нуждалась в нем, в симбиозе с ним и могла бесконечно стоять у закрытой двери в его комнату, за которой он молчал и втайне наслаждался своей властью. Он не мог даже допустить мысль о том, что я могу быть спокойной во время его молчания, считая его непереносимым для меня. С другой стороны, как стало понятно позднее, он был убежден, что я работаю с ним только потому, что нет положительного результата: как только я увижу, что он может говорить, то есть, что он не младенец, я сразу же решу, что он здоров и может жить без меня, и тут же прекращу принимать его. Осознание этой фантазии, стало началом продуктивной работы. Невыносимо страшно было принять, то, что я могу думать, чувствовать или делать что-то вне его контроля надо мной – признать мою отдельность и, как следствие, неисполнимость желаний.

 

Сократились периоды молчания – бессознательного переживания себя младенцем. Рассказывая нечто,  в его бессознательных представлениях  настолько важное и соблазняющее меня, насколько сильным было его желание контроля  надо мной, он чувствовал себя совершенно опустошенным не получая взамен ничего, и утрачивая фантазию слияния произнесением ее вслух. Теперь, однако, он уже в большей степени хотел идентифицироваться со мной в понимании происходящего и стал получать удовлетворение от своей собственной работы, хотя оно было для него значительно менее ценным, чем непосредственное удовлетворение желаний.

 

У Гончарова мы читаем: «О начальнике он услышал первый раз дома... Он его представлял себе чем-то вроде второго отца, который только и дышит тем, как бы…награждать своих подчиненных и заботиться не только об их нуждах, но и об удовольствиях».  Мой пациент исходил из сходных представлений выстраивая свои рабочие отношения и, не получая желаемого результата, очень страдал. Постепенно он понял, что его начальник, как и я, не стоит за той дверью, за которой стояла мама, он просто ничего не знает о его обидах и, что их нужды раздельны. Возникло понимание, что необходимо заботится о себе самому и он делает то, о чем думал, но не мог решиться, то, что должно было вырвать его из привычного уклада жизни - поступает в институт, чтобы приобрести иную специальность. Хотя в отношениях со мной принципиально ничего не менялось.

 

«Лежание не было у него необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью как у того, кто устал, ни наслаждением как у лентяя: это было нормальным состоянием» - читаем мы про Обломова. И это как раз то, чего желал бы мой пациент, будь у него мало-мальски порядочное содержание. Он понимал, что может получать удовольствие от достижений, от своего развития. Но это чувство не могло сравниться с привычным захватывающим целиком ощущением, похожим на удовлетворение бесконечного голода. Каждая сессия все также начиналась со знакомой, хоть и значительно сокращенной, и уже понятной сцены молчания заключающего в себе надежду.

 

При нормальном развитии желания и требования родителей, учитывающие потребности и возможности ребенка, постепенно интроецируются в его психическую структуру и становятся собственными – ребенок учится не для мамы, а для себя. Если родитель под воздействием своих проблем подменяет его нужды своими,  ребенок чувствует себя обязанным выполнять чужую волю, и постепенно все или почти все, что он делает  в своей жизни, начинает восприниматься  как тяжкое и неизбывное бремя. Активность в достижении своих, отличных от маминых, целей, приобретая отчетливое значение агрессивностью, ограничивалась, в случае этого пациента, чувством вины, и подкреплялось ее реальной смертью. Гнев на нее за отказ от своих желаний, не имея другого выхода превращается в саботаж, а неуспех в месть за отказ от себя отдельного.  Но если он подчиняется маминым требованиям, то должен получать награду – любовь и опеку. Но и это теперь недостижимо.

 

Первым существенным признаком изменений явилось желание увеличить оплату. Пациент был испуган этим желанием, считая его патологичным. Деньги приобретали иное значение: из чего-то мешающего слиянию, безусловной любви, они становились способом регулирования отношений, заявлением о себе и признанием другого.

 

Через год после этого образ голодного младенца у пациента сменился образ паука, расставляющего сети, кровопийцы. Стала очевидна и неприятна своя требовательность к другим, заметна несоразмерность прикладываемых усилий и результатов в достижении слияния с объектами. Возникло понимание, сначала, что они не будут выполнять его желания, а позднее, что и не должны - они отдельны; что я могу не испытывать тех чувств, которые он так старается мне внушить. Многое из  происходящего с ним на сессии он стал рассматривать как манипулирование мною.

 

Жадность является препятствием к установлению хорошего объекта, так как он наполняется собственной агрессивной энергией [6].  С одной стороны тревожная и поглощающая мать,  не терпящая его самостоятельной активности, а с другой, собственный страх своей агрессии не позволяли стать хозяином своей жизни. Отсутствие отцовской фигуры - невозможность перенести хотя бы часть негативных чувств на другой объект делали  эти отношения особенно накаленными[4:317-318], и, что бы снизить напряжение, он переходит к полной пассивности. Это и способ остаться таким, как его хотят видеть, каким его хотят любить, с одной стороны, и обезопасить объект от своей агрессии, с другой, т.е. дважды выгодный вариант развития. Пассивность- способ спасти объект от садизма. Он получает травму, помешавшую его успеху, но сохранившую его внутренний объект от разрушения: быть активным - разрушить мать. Чтобы не быть пауком убийцей, он передает всю ответственность за свою жизнь матери, лишаясь возможности жить вне ее воли.

 

Можно предположить, что  из-за материнской тревоги, ее нерешенных проблем и отсутствия  отцовской фигуры у пациента не было возможности сформировать и развивать свое активное Эго. Его Эго совершенствовалось в вымаливании и выманивании удовлетворения, а активность, развитие самостоятельности не была выгодна им обоим и расценивалась им как опасная для матери. Смерть матери активизирует и подтверждает  его бессознательные фантазии о своей вредоносной активности и еще более упрочивает пассивный стиль поведения как единственно возможный (что и демонстрировалось на сессиях).

 

Залогом начала изменений явилась возможность идентифицироваться со мной в желании достичь конструктивных изменений в его жизни. Он начал получать удовольствие от своих усилий в собственном развитии. Ощущая мою поддержку, сделал первые шаги из своего инцестуозного мира в сторону реального. Успешность, самостоятельность, активность стали приобретать иное звучание, становясь его хорошими свойствами, интегрируясь в Эго. Он покидал свою колыбель, обнаружив, что вокруг нее никого нет.

 

Таким образом, в докладе показана младенческая отщепленная, молчащая часть взрослого человека, с которой он не имел контакта, но которая иногда бывала сильнее взрослой. Это психотическая, живущая своей жизнью часть его личности, с которой пациент не имел осознанной связи. Она хотела и повелевала, оставляя его в недоумении. Часть требующая слияния, не умеющая получать отказы, так как отказ, это отсутствие матери с ним, а значит смерть – сам он быть не может. Его активное самостоятельное бытие – смерть матери.

 

В определенных патологических условиях воспитания, когда баланс активного и пассивного начала, являющийся залогом нормального диалектического развития нарушен, человек может жертвовать своим развитием, жизненными целями, успехом ради соблазна слияния с объектом. Однако этот путь: проживание взрослым детской жизни или, вернее, непроживание взрослой вряд – ли может быть гармоничным. Стыдящийся себя, окончательно погасший Обломов умирает в тридцать пять лет от инсульта.

 

Неуспешность, которую можно рассматривать как крайнее производное от пассивности, может закладываться близкими, ограничившими свободу индивида рамками своих желаний, и использующими его в своих целях. Ребенок, а в последствии и взрослый, останавливаясь в достижении своих жизненных целей, демонстрируя неспособность достаточно заботится о себе восстанавливает в своем воображении привычные, исполненные амбивалентности, системы взаимоотношений с первичными объектами. Раттнер называет  влечение к несчастному случаю драматическим бегство от обязательств и ответственности. Примерно так и сам пациент видит причину своей травмы, помешавшей карьере.

 

Аналитическая работа позволила увидеть это и дать пациенту возможность разорвать привычные отношения. Мое желание, в отличие от маминого, совпадало с вектором невротического развития пациента, что позволило ему сделать первые шаги к тому, что бы перестать жить претензией на недостаток другого, получить удовлетворение от своей деятельности и, по крайней мере, поверить в то, что у него есть выбор.

 

 

Литература.

 

 

  1. Байон У.Р. Нападение на связи. Антология современного психоанализа. М.: Институт психологии РАН, 2000, [268-269]
  2. Bion W.R. Differentiation on the Psychotic from the Non-psychotic Part of the Personality. \\ Int. J. Psycho-Anal.,38 pts. III-IV,1957
  3. Кадыров  И.М. О невротических и психотических аспектах личности и их взаимодействии в психоаналитической психотерапии. \\  Московский психотерапевтический журнал, 1996,2  [30-31].
  4. Кляйн М. Некоторые теоретические выводы, касающиеся эмоциональной жизни младенца. Развитие в психоанализе. М. Академический проект. 2001. [287-318]
  5. Кляйн М. Скорбь и маниакально-депрессивные состояния \\ Вестник Психоанализа. 2002, 1, [63].
  6. Кляйн М. О наблюдении за поведением младенцев. Развитие в психоанализе. М. Академический проект. 2001. [352]
  7. Раттнер Н. цит. по Пезешкиан Н.,  М. Медицина 1996 [427].
  8. Фрейд З. Скорбь и меланхолия. Художник и Фантазирование. М.: Республика, 1995.

 

 

 

 

 

 
.
 Copyright © 2017. Психоаналитики в Санкт-Петербурге. Designed by LENINnovations.ru

Яндекс.Метрика