Вы можете записаться на прием тут

Популярные статьи

 

 

 

 

 

Питер Фонеги "Некоторые сложности, касающиеся отношения психоаналитической теории к технике"

 

Fonagy, P. (2003). Some Complexities in the Relationship of Psychoanalytic Theory to Technique. Psychoanalytic Quarterly, 72:13-47

 

В этой статье обсуждается имеющая сегодня место фрагментация психоаналитической теории как следствие обманчиво тесной связи практики и теории. Автор утверждает, что политически мотивированное суждение относительно прямой связи между теорией и практикой следует отбросить и что практика должна быть освобождена от теории, допуская развитие теории в контексте радикально модифицированных моделей практики. Если бы теория была отделена от практики, техника могла бы развиваться на чисто прагматических основаниях, базируясь на том, что очевидно работает. Психоаналитическая теория психического функционирования могла бы, в таком случае, следовать за практикой, интегрируя новые открытия, совершенные посредством инновационных методов клинической работы. Такое прагматическое, главным образом ориентированное на действие использование теории привело бы психоанализ в соответствие с современными, постэмпирическими взглядами в науке.

 

Вступление

 

Для нас стало довольно привычным делом беспокоиться о будущем психоанализа. Обычно, когда нас охватывает тревога за будущее нашей дисциплины, мы склонны обращать внимание на нехватку психоаналитических пациентов, недостаток подходящих кандидатов, постоянную и все более благосклонно принимаемую критику психоаналитической теории и практики, усиление альтернативных терапевтических подходов (в частности, биологической психиатрии и когнитивно-поведенческой терапии), а также, и у некоторых это вызывает еще большее беспокойство, на то, что активно плодятся в общем смысле психоаналитически ориентированные психотерапевтические подходы, зачастую выдающие себя за психоанализ, которые  коварно посягают на нашу практику.

Но то, на чем я хотел бы сосредоточиться, намного хуже любой из перечисленных проблем. Меня беспокоит основа психоаналитического знания.

 

В последние десятилетия психоаналитическая теория становится все в большей степени фрагментированной. Сокращение ссылок на современные аналитические статьи во всех журналах, включая психоаналитические, дает тому подтверждение (Fonagy 1996). Предварительное изучение вопроса говорит о том, что не только исследователи в области социальных наук и авторы медицинской литературы  оказываются все более безразличными к публикациям аналитических журналов, но также и сами аналитики  очевидно меньше интересуются идеями других ныне активных аналитических групп. Возможно, крупные аналитические школы, которые возникли после смерти Фрейда и которые составляли данную дисциплину во второй половине двадцатого века, распадаются в двадцать первом. Эго-психологов трудно найти, последователи Винникотта больше не являются просто последователями Винникотта, сэлф-психологи разрознены, кляйнианцы-бионианцы имеют все меньше и меньше общего друг с другом, помимо этих двух гигантов в своей области, последователи Анны Фрейд, пожалуй, были группой, не имеющей шанса, даже при ее жизни, а интерперсональный подход стал домом для беженцев и искателей пристанища из всех вышеперечисленных традиций.

 

Эта фрагментация, эвфемистически описываемая в литературе как плюрализм, потенциально может быть губительной для психоанализа. Если существующие тенденции в направлении теоретического раскола сохраняются, а у аналитических авторов общими остаются только история и терминология, эта дисциплина неизбежно сталкивается с теоретической энтропией, вместе со всей ревностью авторов, защищающих свой непрерывно уменьшающийся клочок психоаналитической территории. Поскольку возможность консенсуса становится все более и более отдаленной, будет все труднее претендовать на общее применение какой-либо отдельной теории, и таким образом даже теоретический потенциал аналитических теорий во взаимодействии с клинической практикой может исчезнуть.

 

Данная статья направлена на то, чтобы внести вклад в прекращение или даже обращение вспять этого процесса с помощью предложенного анализа того, каким образом современная фрагментация теории могла возникнуть благодаря очевидно тесной связи практики и теории. Я покажу, что фрагментацию психоаналитической теории можно отчасти понять в разрезе проблематичных отношений, которые развились между этой теорией и клинической практикой. Моя позиция, в двух словах, состоит в том, что аналитическая теория предназначена для того, чтобы помогать тем, кто практикует анализ, понимать смысл клинических феноменов, а также служить основанием для интерпретативных и других вмешательств. Однако теории, на которые в действительности полагаются практикующие аналитики, специфицированы без участия доступных данных и ослаблены всесторонним доверием индуктивному методу: они зачастую составляют не более чем наблюдение, что, поскольку за определенным  феноменом до сих пор обычно следовал другой, они, вероятно, будут продолжать проявляться вместе в будущем. Клиническое наблюдение, непоправимо загрязненное ожиданием, обусловленным теорией, несет в себе неуместное бремя подтверждения валидности. Есть доля правды в шутке,  что аналитики-клиницисты понимают слово данные как множественное число слова случай.

 

Клиническая пригодность и убедительность таких индуктивных доводов приводит к тому, что слишком легко повысить статус «клинических теорий» до законов, и у нас складывается впечатление, когда мы так делаем, что мы обладаем инструментом для понимания, который имеет смысл не только для нас, но также работает и для наших пациентов, и более того, инструментом, который является научным.  Но некритичная вера в научную природу аналитической теории может вести к петрификации[1] аналитической практики и к овеществлению концепций, основополагающих для клинической работы. Теория, очевидно, диверсифицирована свыше возможности интеграции, и таким образом отдельные особенности клинической практики – вероятно, случайные – стали единственным средством сохранения идентичности теории и профессии.

 

Между тем, в отсутствие ясных предписаний относительно того, какие аспекты практики явно направляются теорией, трудно понять, какие параметры практики могут быть изменены без угрозы всему теоретическому зданию, – это ясно, только когда разгромный приговор «да, но это не психоанализ» становится адекватным. Политически мотивированная иллюзия прямой связи практики с теорией, наряду со слабыми связующими звеньями, в действительности существующими между теорией и практикой, может привести практикующих аналитиков к чрезмерной осторожности в отношении экспериментирования с новыми техниками, которые направляет накопленное ими имплицитное понимание психики, поскольку они не могут разобраться, что теория позволяет, а что нет.

 

Если бы теория была тесно связана с техникой, теоретические продвижения неизбежно приводили бы к практической выгоде в смысле эффективности лечения. Впрочем, я полагаю, было бы трудно привести этому доказательства. Я считаю, что на самом деле в аналитической практике теория служит для того, чтобы объяснять существующие модели практики посредством аналогии (например, развитийная метафора, что терапия пациента прогрессирует аналогично процессу развития); а жестко навязанный код практики служит тому, чтобы создавать иллюзию  целостности и единства теории, индуктивно разработанной, так что почти невозможно установить полезные связи с практикой.

 

В данной статье утверждается, что практика должна быть освобождена от теории, позволяя теории развиваться в контексте  радикально модифицированных моделей практики. Если бы теория была отделена от практики, техника могла бы развиваться на чисто прагматических основаниях, базируясь на том, что очевидно работает. Психоаналитическая теория психического функционирования могла бы, в таком случае, следовать за практикой, интегрируя новые открытия, совершенные посредством инновационных методов клинической работы. Я уверен, что база данных для этого смелого предприятия уже существует в имплицитной (в противоположность официальной) аналитической базе знаний, которая разрабатывается, но, преимущественно, клиническими теоретиками, которые,  в конечном счете, вносят свой вклад в направления, соперничающие с нашим собственным. Такое прагматическое, главным образом ориентированное на действие использование теории привело бы психоанализ в соответствие с современными, постэмпирическими взглядами в науке.

 

Эпистемологический статус клинической теории

 

Психоаналитическая теория выводится из клинической практики. Три четверти века назад Фрейд (1926) объяснил отношения между лечением и теоретическим развитием как неразрывную связь:

 

В психоанализе с самого начала существовала неразрывная связь между лечением и исследованием. Знание  приносило терапевтический успех. Невозможно было лечить пациента и не узнать ничего нового; невозможно было достигнуть нового понимания, не ощущая его благотворных результатов. Наша аналитическая процедура является единственной, где обеспечивается эта драгоценная связь. Именно только осуществляя нашу аналитическую  пастырскую работу, мы можем углубить проблески нашего понимания человеческой психики. Эта перспектива научного завоевания была самым гордым и счастливым свойством аналитической работы. [стр. 256]

 

Соединение теоретического развития с клиническими наблюдениями создало для психоанализа серьезную эпистемологическую проблему, которая  широко рассматривалась и обсуждалась (например, Edelson (1989); Meissner (1989)), а здесь будет затронута только в общих чертах. Взаимоотношения клинической теории и практики – это философская проблема, которая обычно рассматривается в рамках философии науки под заголовком методологии. Предмет изучения методологии определяется в противоположность к предмету логики Папино (Papineau,1995).  Тогда как логика представляет собой формальное описание дедуктивно обоснованного рассуждения, методология  охватывает всякое наше рассуждение, которое может быть далеким от дедуктивного.  Вынося клиническое суждение и принимая решение, мы используем доводы, которые могут дать нам веские основания для доверия определенным выводам, но они не вызывают обязательного принятия так, как могут вызвать дедуктивные аргументы.

 

Все клиницисты работают с индуктивными умозаключениями. В сущности, индукция имеет отношение к любой форме умозаключения, где делается шаг от ограниченного ряда наблюдений к выводу о том, как нечто работает в целом. Хотя существует несколько форм индуктивного умозаключения, здесь я рассматриваю простые, перечислительные (энумеративные) индукции, которые начинаются с посылки, что, поскольку одно явление до сих пор неизменно следовало за другим, мы можем сделать вывод, что эти явления всегда будут возникать вместе. В отличие от этого, дедуктивно обоснованное умозаключение отмечено тем фактом, что, если то, из чего мы делаем вывод, верно, совершенно невозможно, чтобы тот вывод, который мы делаем, оказался ложным. Например, если мы знаем, что все бедные дети несчастливы и что Джошуа – бедный ребенок, мы можем сделать дедуктивный вывод, что Джошуа несчастлив. Однако, зная о том, что Джошуа подвергался сексуальному злоупотреблению со стороны своего опекуна, мы можем  путем индукции вывести умозаключение, что его рано развившаяся сексуальность является следствием ненадлежащего обращения, но мы не можем в этом отношении сделать дедуктивный вывод.

 

В терапевтической работе мы сталкиваемся с ограниченным рядом наблюдений, обусловленных формальной или неформальной оценкой, а также развивающимся терапевтическим процессом. От такого ограниченного ряда наблюдений клиницист затем переходит к умозаключениям о том, как в целом ведет себя пациент, и к формулированию идей относительно того, почему он или она так делает. На практике, индукция осуществляется не просто на основании накопления прошлых  наблюдений относительно определенного индивида, но на основании формализаций прошлых случаев, сделанных другими клиницистами в так называемых клинических теориях. Мы считаем, что теории помогают индуктивным наблюдениям, потому что мы предполагаем, что теории предполагают, что количество наблюдений, на которых основывается индуктивное  умозаключение, является существенным, и это каким-то образом придает вес этим выводам. В подобных рассуждениях, однако, мы просто используем индуктивные доводы в пользу индукции. Мы утверждаем, что индуктивные доводы являются клинически допустимыми, потому что они нам нравятся[2].

 

Даже если наши исходные предположения логически не гарантируют наши выводы, обычно они все равно оказываются верными. Утверждение, что индуктивные умозаключения являются в целом допустимыми, поскольку наш опыт показал, что они до сих пор работают, само по себе есть индуктивный довод. Даже если наблюдаемые паттерны, как правило, имели силу до сих пор, что дает гарантию, что они и впредь останутся в силе, за исключением нашего бессознательного желания, что они должны? Как утверждал  Bertrand Russell (1967), вряд ли может помочь наблюдение, что прошлые перспективы находились в соответствии с прошедшими прошлыми событиями (past futures have conformed to past pasts).  Что мы хотим знать, так это будут ли находиться в соответствии будущие перспективы с будущим прошлым (whether future futures will conform to future pasts). Аргумент, что прошлое совпадение событий во времени обладает доказательной силой, является только риторическим; это ничего не доказывает и не внушает большого доверия.

 

Понимая логическую слабость нашей позиции, мы имели тенденцию повышать статус «клинических теорий» до уровня законов и претендовали на то, чтобы объяснять поведение пациента, используя нечто похожее на «покрывающе-ролевую модель» (“Covering-Role Model”) по Hempel (1965): При условии, что исходные условия отвечают и предусмотрены особым законом, который также определяет последующие события, считается, что конкретное событие, которому сопутствуют исходные условия, объясняется этим законом. Поскольку они предполагают дедукцию посредством закона, такие объяснения  называются дедуктивно-номологическими объяснениями. Этот процесс обладает всеми внешними признаками дедуктивного рассуждения. Но такие объяснения не избавляют психоанализ от проблем индукции (Johnson и другие, 1999), поскольку релевантные «законы» были на самом деле установлены посредством индукции, исходя из прошлых наблюдений за результатами.

 

В действительности, большинство клинических законов являются только вероятностными (Ruben 1993), и вследствие этого они делают возможными лишь индуктивные, статистические, а не дедуктивно-номологические объяснения.  Хотя мы знаем, что дурное обращение с ребенком может вызвать у него, например, поведенческие нарушения, это отнюдь не неизбежно будет так (Sameroff 1998; Sameroff и Fiese 2000). «Покрывающе-ролевая модель», таким образом, имеет критические философские ограничения, и хорошей иллюстрацией для них служит история теории в аналитической клинической практике. Основной момент здесь заключается в том, что ключевая функция теории для практикующих аналитиков состоит в объяснении клинических феноменов, но для подлинной дедукции этот  инструмент непригоден.

 

Клиническая техника не следует из психоаналитической теории

 

У меня сложилось впечатление, что аналитическая клиническая практика не выводится логически из имеющейся в настоящее время теории. На это есть несколько причин.

 

Во-первых, известно, что аналитическая техника изначально развивалась на основе проб и ошибок. Фрейд (1912b) с готовностью признал это, когда написал: «Технические правила, которые я предлагаю, были получены из моего собственного опыта в течение многих лет, после того как неудачные результаты вынудили меня отказаться от других методов» (стр. 111). Лапланш и Понталис (Laplanche and Pontalis, 1973) признают, что метод свободных ассоциаций, например, был найден (достигнут эмпирическим путем), а не выведен логически (стр. 227). Аналогичным образом  открытие игровой терапии Кляйн (1927) и Анны Фрейд (1926) вряд ли можно считать совершенным под воздействием теории. Не так давно Кернберг (1975) приводил аргументы в пользу своей модифицированной техники с пограничными пациентами, ссылаясь на то, что «неоднократно демонстрировал клинический опыт» (стр. 91), а также случайные результаты, полученные в ходе Проекта Фонда Меннингера по исследованию психотерапии (Menninger Foundation Psychotherapy Research Project)  (стр. 82). Сходным образом эмпирический источник признавали Кохут и Вульф (Kohut and Wolf, 1978, стр. 423), а также Хартманн (Hartmann, 1951, стр. 33).

 

Но большинство технических разработок основывается на обычном повседневном опыте. Например, кляйнианские аналитики научились делать акцент на интерпретации защиты и быть гораздо более осмотрительными в том, как и когда они интерпретируют зависть или деструктивность. Некоторые британские независимые психоаналитики (British Independent psychoanalysts) решили, что стимулирование регрессии не является настолько благоприятным, как некогда надеялись (Rayner 1991). Большинство британских аналитиков пришли к тому, чтобы отдавать приоритет интерпретации аффекта и психического состояния в отношениях здесь-и-сейчас (Sandler и Dreher 1996)[3].

 

Во-вторых, для инновационных клинических процедур, конечно, может служить стимулом теория.  Если бы так происходило чаще, можно было бы предполагать, что практики были логически выведены из теории, по крайней мере, в отдельных случаях. Подобные заявления часто делались (например, Freud 1904, стр. 252; Kohut 1971, стр. 264). Здесь будет достаточно следующего характерного примера. Гедо (Gedo,1979) смело утверждал, что: “Принципы психоаналитической практики … основываются на рациональной дедукции, исходящей из нашего самого современного представления о психическом функционировании ” (стр. 16). На самом деле, его книга содержит утверждение, что неблагоприятные последствия проблем развития могут быть полностью изменены (реверсированы) «только в результате воздействия на те последствия всех предшествующих превратностей развития, которые позднее привели к дезадаптации» (стр. 21). Что звучит, и претендует на то, чтобы и быть таковой, как «рациональная дедукция» в действительности представляет собой гипотезу,  категорически сформулированную, чтобы скрыть отсутствие логической аргументации в ее поддержку. Одно дело предполагать, что развитие следует эпигенетической схеме, но совсем другое – утверждать, что в терапии необходимо разобраться со всеми предшествующими перипетиями. Не существует доказательства для утверждения Гедо, даже внутри теоретического лагеря селф-психологии, из которого исходит это предложение (Kohut 1984; Terman 1989). На самом деле, различия между терапевтическими подходами Кохута  и Гедо иллюстрируют отсутствие дедуктивной связи между эпигенетической моделью, с которой сэлф-психологи соглашаются, и техническими предложениями, которые, как утверждается, относятся к этим подходам. Например, Кохут (Kohut,1984) недвусмысленно рекомендовал, что, в определенных обстоятельствах, превратности развития, такие как нарциссические травмы, не следует трогать (стр. 42-46).

 

Это типичный пример из множества широко признанных претензий на теоретическое обоснование рекомендованных терапевтических техник или принципов. Например, Кернберг (Kernberg, 1976) настаивал, что «важным следствием» из его, по общему признанию, вдохновляющей и весьма оригинальной теоретической разработки относительно природы пограничного личностного расстройства является то, что активное внимание терапевта должно быть сосредоточено на механизме расщепления «прежде чем смогут быть достигнуты какие бы то ни было дальнейшие изменения с такими пациентами» (стр. 46). Однако Кернбергу не удалось наглядно показать заявленные дедуктивные отношения. Будучи из того же психоаналитического института (Колумбия), а ранее из той же психиатрической клиники (Меннингер), Шафер (Schafer, 1983) рекомендовал вообще отсрочивать интерпретации на длительное время (стр. 165-180). В действительности, можно утверждать, что наиболее обстоятельное изучение многолетних данных Меннингерского психотерапевтического проекта опровергло многие из выводов, сделанных в первоначальном отчете Кернберга и др., (1972)[4]. Существование абсолютно противоречивых терапевтических альтернатив указывает на то, что теория пограничных феноменов, предложенная Кернбергом, хотя и убедительна, не может быть привязана ни к одному из отдельно взятых подходов к терапии посредством легко различимых дедуктивных шагов.

 

В-третьих, аналитики не понимают и не претендуют на понимание того, почему или как их лечение работает (см., например, Fairbairn 1958, стр. 385; Fenichel 1941, стр. 111; Kohut 1977, стр. 105; Matte Blanco 1975, стр. 386; Modell 1976, стр. 285)[5]. Можно ли представить, чтобы такое положение дел сложилось, если бы практика логически следовала из теории? Несомненно, если бы это было так, четкое теоретическое объяснение целительного действия было бы не за горами. Природа терапевтического действия анализа – это часто повторяющаяся тема психоаналитических конференций, начиная, наверное, с 14-го Конгресса Международной психоаналитической ассоциации в Мариенбаде (Glover и др. 1937), где Glover, Fenichel, Strachey, Nunberg, и Bibring скрестили мечи. С того времени раз в десять лет проходил симпозиум по этой теме, попеременно на встречах Международной и Американской психоаналитической ассоциации. На каждой из этих встреч докладчики почти ритуальным образом утверждали, что то, как работает анализ «не вполне понятно» (Fairbairn 1958, стр. 385), или указывали на «настоятельную необходимость проведения дальнейших исследований психоаналитиками» (Cooper 1989, стр. 24). Состояние дел в области эпистемологии хорошо резюмировано в словах Матте Бланко (Matte Blanco, 1975): «Дело в том, что никто пока не преуспел в том, чтобы с большой точностью установить, каковы эти факторы и как они сочетаются с нашим пониманием, чтобы приносить исцеление» (стр. 386). Если бы практика логически следовала из теории, мы бы без сомнения имели четкое – или, по крайней мере, более четкое – теоретическое объяснение терапевтического действия.

 

В-четвертых, как уже было сказано, психоаналитическая практика, по сути, мало изменилась, если изменилась вообще, с тех пор как первоначально была описана Фрейдом (1912a, 1912b, 1913) в нескольких коротких статьях, вышедших до Первой мировой войны. Такое положение дел обычно признавалось (Glover 1968, стр. 115; Greenson 1967, стр. 3). Например, Glover (1968) утверждал: «Определенно, и несмотря на разнообразие статей на тему техники … в сфере терапии не произошло радикального продвижения»  (стр. 115). Поскольку традиционно аналитики не записывали свою клиническую работу, такие  утверждения трудно доказать. Однако подробная супервизия, основанная на отчетах о психотерапевтическом процессе, которая составляет основную часть психоаналитического тренинга, служит тому, чтобы гарантировать, что аналитик, по крайней мере, в ходе тренинга, относительно точно придерживается так называемой традиционной техники. Это не означает, что не происходило никаких стилистических изменений в аналитической технике, но они оставили основы (свободные ассоциации, интерпретацию, инсайт, фокус на переносе и контрпереносе) почти совершенно нетронутыми. В течение того же века имели место огромные теоретические продвижения,  так что вряд ли стоит пытаться дать интегративные резюме аналитических теорий. Расхождение в темпах прогресса между теорией и практикой весьма заметное, и его было бы трудно понять, если бы не относительная независимость этих двух факторов.

 

Техника, конечно, до некоторой степени изменилась, и я не говорю о том, что современная техника идентична той, которую разработал Фрейд, или той, которая была выработана ключевыми формализаторами психоанализа после смерти Фрейда. Нет никаких сомнений, что изменение произошло, но современная техника является намного более узнаваемо фрейдистской, чем современная теория. Подразумеваемые технические изменения были относительно незначительными  (например, полезность ранней интерпретации переноса или самораскрытие [аналитика]) и не были радикальными (такими как использование психодрамы вместо свободных ассоциаций, чтобы обнаружить систему бессознательных репрезентаций, отказ от интерпретации бессознательного содержания в пользу психообразовательных стратегий, или использование поведенческих или когнитивно-поведенческих вспомогательных средств в терапии). Считается, что радикальные технические нововведения выводят того, кто их предлагает, за рамки приличия, как будто такие формы вмешательства больше нельзя считать находящимися в сфере психоаналитических теоретических объяснений.

 

Но, конечно, психическое изменение требует объяснений, какой бы ни была его причина (Fonagy 1989). Если обсуждаемый довод является здравым, изменению, обусловленному применением классической аналитической технике, не проще дать объяснение, чем изменению, сопровождающему поведенческую терапию или религиозную (духовную) беседу, а «неразрывная связь» между теорией и практикой может поддерживаться только посредством ярких риторических заявлений. Тенденция скрывать слабую связь теории с практикой за риторикой пагубна, поскольку благодаря этому становится невозможным оригинальное клиническое  исследование из-за того, что подпитывается иллюзия относительно технической определенности, основанной на теории:  «Мы знаем, что нужно делать, потому что мы знаем, как это работает и почему». Кроме того, обратное также верно. Новые теоретические идеи могут претендовать на принятие и легитимность в рамках официальной теории благодаря тому, что их происхождение прослеживается в относительно неизмененной терапевтической технике, и тем самым укрепляется неизменность последней. Медленное развитие аналитической техники, я полагаю, отчасти можно отнести на счет склонности изобретателей новых теорий искать подтверждение верности своих гипотез через согласование новых идей с признанными клиническими методами. Эти методы объявляются единственно эффективными и неизменными, по крайней мере, до тех пор, пока не возникнет новая теория.

 

В-пятых, сложный вопрос терапевтической эффективности может также означать независимость областей теории и практики. Существует относительно мало данных в поддержку клинических претензий психоанализа как эффективного метода лечения психологических нарушений (Fonagy, Kachele и др. 2001; Fonagy и Target 1996; Gabbard, Gunderson, и Fonagy, в печати; Roth и Fonagy 1996). Гораздо большей поддержкой обеспечены многие из его теоретических утверждений (например, Bucci 1997; Fonagy, Steele и др. 1993; Westen 1999), включая утверждения, касающиеся терапевтического процесса (например, Luborsky и Luborsky 1995). Признавая, что отсутствие доказательств эффективности не подразумевает отсутствие эффективности, это расхождение можно также объяснить допущением, что практика не следует из теории. Существующие свидетельства относятся к теории психики, которая включает бессознательные динамические элементы. Однако отсутствует основание для правил преобразования для перехода от психологической теории к клинической практике.

 

Например, работа моей и других лабораторий обеспечила надежное подтверждение психоаналитической идеи о том, что опыт родителя, связанный с переживанием родительской заботы о нем самом, передается следующему поколению  (например, Fraiberg, Adelson, и Shapiro 1975), определяя аспекты характера отношения ребенка к нему (Fonagy, Steele и др. 1993). Существует гораздо меньше оснований полагать, что работа с прошлыми конфликтами родителя в психотерапевтическом контексте может помочь ему или ей установить отношения безопасной привязанности с ребенком (van IJzendoorn, Juffer, и Duyvesteyn 1995). На самом деле, теория мало говорит о том, как знания относительно трансгенерационных отношенческих связей (transgenerational relational links) могут быть наиболее эффективно использованы в клинической ситуации. Обязательно ли из аналитической теории следует, что понимание (инсайт) родителями своего собственного детского опыта будет лучшим способом предотвратить трансгенерационную передачу дезадаптивных моделей установления отношений? Или ближайший аналог инсайт-ориентированной психотерапии выбран аналитическими клиницистами почти автоматически, так как это то, что помогает обозначить их теоретическую идентичность?

 

В-шестых, как косвенно было сказано, невозможно было достигнуть какого-либо взаимного соответствия между терапевтической техникой и теоретическими системами. Примечательно, что одинаково легко проиллюстрировать, как одна и та же теория может порождать разные техники, и как одна и та же техника обосновывается различными теориями. Например, Campbell (1982) показал, что клиницисты, которым присущи в целом сходные теоретические ориентации, отличаются по степени приятия позиции технической нейтральности, по тому, насколько они делятся своими мыслями и чувствами с пациентами или удовлетворяют примитивные развитийные потребности своих пациентов. Однако не менее поразительно наблюдать, что клиницисты, использующие очень разные теоретические системы, могут прийти к очень схожим подходам в лечении. Например, работа Крнберга (Kernberg, 1989) с пограничными пациентами имеет много общего с работой тех, кто действует в соответствии с кляйнианской системой взглядов (Steiner 1993). Оба эти наблюдения говорят о том, что практика не следует логически из теории.

 

В-седьмых, можно задать законный вопрос: чем занимается психоаналитическая теория, если она не занимается психоаналитической практикой? Ответ заключается в том, что она преимущественно занимается разработкой психологической модели, а того, как эту модель можно использовать для понимания психического расстройства  и, в меньшей степени, применять к другим аспектам деятельности человека (например, в литературе, искусстве, истории и так далее). Совокупность сочинений Фрейда может быть ярким примером:  его технические статьи занимают гораздо меньше, чем даже один из двадцати трех томов собрания его психологических трудов. Ценность теории для практикующих аналитиков заключается в прояснении смысла поведения с точки зрения психического состояния, что затем может быть сообщено пациенту. Как осуществляется это прояснение, или более того, полезно ли его осуществлять, -  это не так просто вывести из теории.

 

Практика как источник вдохновения для теории и излишняя спецификация теории

 

Заявляя, что в психоаналитической работе практика не следует логически из теории, как обычно утверждают, я бы хотел сделать краткий обзор некоторых идей относительно характера существующих отношений между этими двумя областями. Естественно, я отдаю себе отчет, что невозможно поверить, что никакой связи между теорией и практикой существует. Теория ориентирует клиницистов в наблюдении, описании и объяснении клинических феноменов. Неизбежно, что все это будет оказывать влияние на технику, даже если не существует логической связи между этими двумя областями. Такая связь особенно четко прослеживается в психоаналитических попытках создать нозологии или классификационные системы для психологических нарушений (например, A. Freud 1965; Kernberg 1989). Такие категории, несомненно, задаются теорией и обычно используются для создания «моделей» или аналогий, предназначенных для того, чтобы либо предложить, либо рационализировать терапевтические принципы. Модели также используются, чтобы подвести к терапевтическим вмешательствам подходящие выводы. Все модели развития, модели психики и модели расстройства использовались таким образом. Следует четко сказать, что все это основанные на здравом смысле, индуктивные доводы, а не формальные дедуктивные заключения; они могут выглядеть «внешне обоснованными», но не являются неопровержимыми.

 

Как аналитики, мы часто совершали ошибку, полагая, что мы делаем нечто большее, чем создаем модели – что наша практика основывается на теории.  Ценой такого допущения может быть петрификация практики. В отсутствие четких предписаний относительно тех аспектов практики, которые действительно направляются теорией, становится трудно понять, какие аспекты практики основаны на состоятельных теориях, а какие могут без них обходиться. Например, если основываться на структурной модели психики Фрейда (1923), можно предположить, что психическое изменение может быть достигнуто только посредством изменений в защитах пациента или посредством усиления этих защит (Fenichel 1945), тогда любые вмешательства, которые не влекут за собой одну из этих двух возможностей, должны быть исключены из аналитического клинического арсенала. Такова была классическая позиция последователей Анны Фрейд, которую они занимали в отношении так называемых глубоких или прямых интерпретаций бессознательных желаний, используемых Кляйн (King и Steiner 1991).

 

Однако логическое обоснование такой строгой критики в отношении техники исходит из гидравлической метафоры, относящейся к ранней фрейдистской мысли (то, что французский психоанализ определяет как первую топографию), и она по-настоящему не объясняется структурной теорией (второй топографией). Это не означает, что сама рекомендация избегать «глубоких» интерпретаций была нецелесообразной. На самом деле, по моему ощущению, кляйнианские клиницисты проявили тенденцию к тому, чтобы отходить от прямых интерпретаций бессознательных желаний (см. Spillius 1994). Суть этого рассуждения состоит в том, что иллюзия прямой связи с теорией, вкупе со слабостью реальных связей между теорией и практикой, может вести практикующих аналитиков к тому, чтобы быть излишне осмотрительными в отношении экспериментов с новыми техниками, поскольку они не могут понять, что теория позволяет, а что нет.

 

Существуют очевидные проблемы в доказательной базе многих аналитических теорий, которые могут мешать прямой связи с техникой. Немногие стандарты, помимо достоверности и логической связности, сегодня служат критериями, разрешающими или запрещающими доступ к корпусу официальной теории психоанализа. Клиническая работа бесконечно разнообразна, и соответственно может быть неистощимым источником вдохновения. Согласованная попытка создать более жесткие условия, позволяющие умозрительным построениям (хотя и вдохновенным) войти в корпус теории, может служить помехой для творчества в краткосрочной перспективе, но может увеличить продуктивность в конечном итоге. Например, что бы произошло в прошлом, если бы к каждой основанной на клиническом опыте теоретической статье предъявлялось требование описывать не один, по меньшей мере, двадцать случаев лечения,  гомогенных с определенной точки зрения, чтобы ее можно было считать удовлетворительным основанием для отдельной теоретической инновации? Помешало бы введение этого критерия осуществиться важным теоретическим достижениям? Я не могу представить, что было бы трудно собрать двадцать случаев, ясно иллюстрирующих работу проективной идентификации. Некоторые более специфические утверждения – такие как «проективная идентификация – это поведенческая реконструкция (повторное разыгрывание), при котором пациент бессознательно «идентифицируется с агрессором», родителем, тогда как аналитик переживает чувства ребенка, который является объектом действия» (Porder 1987, стр. 450)— вероятно, было бы труднее обосновать. Несомненно, одним из последствий было бы меньшее количество публикаций психоаналитических статей, меньше журналов и, возможно, большее количество статей с несколькими авторами. Возможно, что более важно, было бы меньше теорий, но существовала бы более прочная связь между существующими теориями и актуальной клинической практикой.

 

Тезис, что теория и практика не являются взаимозависимыми, кажется, бросает вызов общепринятой традиции среди практикующих психоаналитиков высоко ценить (может быть даже идеализировать) теорию. Относительное процветание в сфере издания психоаналитической литературы в течение прошлого века прямо об этом свидетельствует[6]. Ничто из сказанного до сих пор, не отрицает существование тесной связи между техникой и теорией. Хотя есть мало оснований предполагать, что прямая или явная связь (такая как «теория диктует технику») в настоящее время свойственна или может быть достигнута в ближайшем будущем, более тонкие – но более глубокие – связи между теорией и практикой возможны, и именно на одной из них я сейчас сосредоточусь.

 

Если коротко, я полагаю, что подлинный разрыв связи существует не между теорией и практикой, а скорее между «научной» теорией и практикой. Разрыв между практикой и теорией произошел именно из-за чрезмерно тесной связи между теорией и практикой, так как в анализе теория выполняет важную клиническую функцию. Чтобы конкретизировать этот тезис, мы должны исследовать аспект, касающийся несостоятельности аналитической теории как научной.

 

Что же пошло не так с созданием научных психоаналитических теорий? Ответ, наверное, отчасти кроется в том способе, когда аналитики использовали практику индуктивно для создания теории. Аналитический клиницист представляет собой интересный предмет для изучения в этом контексте, отчасти потому что, в отсутствие альтернативных (экспериментальных) стратегий верификации теорий, клиническая работа становится основным источником для построения теории, а отчасти потому что все более мощная критика психоанализа за последние полвека выявила  опасности, свойственные его эпистемологии (Crews 1995; Grünbaum 1984).

 

Как относительно недавно сделали вывод философы, одной из граней блестящих озарений Фрейда было распространение психологии здравого смысла или народной психологии на неосознаваемое (nonconscious) психическое функционирование (Hopkins 1992; Wollheim 1995). Когнитивная нейронаука обнаружила, что большая часть работы мозга является неосознаваемой (Kihlstrom 1987). Фрейд (1900, 1923), признавая важность этого обстоятельства для развития психопатологии, выдвинул два радикальных утверждения. Во-первых, проблемы психического здоровья (под которыми он, вероятно, имел в виду поведенческие проявления или феноменологические переживания, на которые жалуется либо сам человек, либо люди из его непосредственного социального окружения) можно понимать исходя из определенных неосознанно переживаемых психических состояний, а именно убеждений и желаний (Freud и Breuer 1895). Во-вторых, эффективное лечение проблем психического здоровья может быть предпринято, если (и только если) человек, страдающий от психического расстройства, познакомился с этими неосознаваемыми, и по определению дезадаптивными, убеждениями или желаниями в ситуации межличностного взаимодействия значительной эмоциональной интенсивности (Freud 1909, 1916). Два ключевых принципа ментализации (mentalization) для Фрейда, следовательно, состояли в том, что интенциональность не ограничена сознанием и что увеличение способности думать о желаниях, чувствах и мыслях – о тех, которые пациент не осознает, - является терапевтичным, когда осуществляется в контексте отношений привязанности.

 

Оказалось, что вывод Фрейда обладает интеллектуальным потенциалом, которому, вероятно, вряд ли найдется равный в истории человеческой мысли. Из него последовало открытие смысла безумия, революционизация психиатрии, возникновение цивилизации, где абсурд и дезорганизацию больше нельзя было автоматически  отвергнуть и отбросить, признание важности раннего детства, а также эволюционный подход к изучению психики и возможность видеть творение человека (искусство, музыку, литературу, даже науку) в его высочайшей сложности. Но Фрейд «излишне специфицировал» свою теорию. Он связал свое открытие патогенного бессознательного воздействия со специфическими содержаниями, которые, как правило, порождают неосознаваемые конфликты идей, которые, в свою очередь, порождают и поддерживают существование проблем адаптации (например, бессознательные конфликты, касающиеся приучения к горшку) (Freud 1905, 1920, 1927). Анна Фрейд (1974) пошла дальше, когда попыталась установить особые связи между типами проблем психического здоровья в детстве и категориями причиняющих беспокойство неосознаваемых психических содержаний.

 

Конечно, упрощенческое применение хорошей теории должно быть контрпродуктивным. Диапазон элементов психосоциального опыта, которые достигают общей симптоматической конечной точки (эквифинальности), вероятно, бесконечен. Точно так же один и тот же опыт может предшествовать множеству клинических проявлений  (Cicchetti и Cohen 1995). К сожалению, излишне специфицируя теорию, Фрейд сделал психоанализ открытым для бесконечных пересмотров и обновлений аспектов теории, которые совсем не являются основополагающими для его идей (Fonagy и Target, в печати). Например, Кляйн, сосредоточив внимание на младенчестве, была поражена явной деструктивностью и жестокостью, которые проявляют нормальные (ее собственные) дети (Klein и др. 1946). Поскольку научная методология, предлагающая относительно достоверные данные относительно психических состояний младенца, еще не была доступна, (например, Stern 1994), она без колебаний приписывала совсем маленькому ребенку чрезвычайно сложные мыслительные процессы (зависть, проективную идентификацию и депрессивную позицию), без реального риска опровержения. Другие аналитические клиницисты (например, Mahler; см. Mahler, Pine, и Bergman 1975), чьи интересы были сосредоточены на несколько более поздних периодах развития, указывали совсем другие центральные психологические конфликты (в случае  Mahler, симбиоз, сепарация-индивидуация и так далее).

 

Я не утверждаю, что эти или многие сотни других идей относительно бессознательных причин конфликта (Kazdin 2000) были «неверными». Весьма вероятно, что как конфликты, вызванные деструктивной ревностью (завистью) к любимому объекту, так и конфликт между стремлением сепарироваться и желанием сохранить иллюзию единства с фигурой, осуществляющей заботу, являются важными допущениями относительно психических состояний для понимания страдающей психики. Проблема скорее заключается в попытках любой из всех этих идей претендовать на эксклюзивность. По существу, специфичность в отношении теорий к клинической работе достигается редко, новые аналитические теории развиваются без систематического обращения к старым, как «дополняющие» к исходной теории. Таким образом, новые идеи частично совпадают с исходной формулировкой, но не заменяют ее.

Психоаналитики нашли способ обойти эмпирические проблемы, порожденные отчасти несовместимыми разработками, которые, тем не менее, необходимо использовать одновременно. Они сделали нечетким определение всех обсуждаемых категорий. Возможного замешательства из-за негативных примеров – когда, например, не наблюдается признаков бессознательной враждебности, которая вела бы к расстройству настроения – можно избежать, если и предполагаемый антецедент[7](враждебность), и состояние, являющееся его следствием (расстройство настроения), должны быть определены только в общих чертах  (Sandler 1983). К большому разочарованию, хотя и неминуемо, это привело аналитиков к позиции антагонизма в отношении операционализации[8] и явному предпочтению неоднозначности. Таким же предсказуемым было  преумножение теорий, отказ от экономичности как критерия для исключения конкурирующих идей, географическое своеобразие определенных теоретических традиций, завышенная оценка устной и письменной риторики как критерия истинности, полиморфное использование понятий, а также, в конечном счете, теоретическое здание, которое не под силу кому бы то ни было обобщить и интегрировать.

 

Здесь я не защищаю интеграционалистскую модель (Goldfried 1995, 2001). Скорее, я говорю о том, что изначальное, глубокое теоретизирование Фрейда следует винить  за то, что последующие аналитические клиницисты соединили общую схему психологических механизмов, предполагаемую теорией, со специфическими психическими содержаниями, которые наполняют эту структурную схему. Бессознательный конфликт является центральной теорией[9], и как таковой может быть, вероятно, логически связан с рекомендациями относительно техники. Зависть, эдипальное соперничество, конфликты сепарации-индивидуации и нарциссические травмы представляют собой разработки другого уровня, уровня клинических наблюдений, и, следовательно, они слишком смешаны с практикой, чтобы позволить сделать дедуктивный вывод для клинического метода.

 

То, что один человек (аналитик) размышляет о том, что, по всей видимости, является провалами в присущем другому человеку (пациенту) понимании жизненной ситуации – делая бессознательное осознанным, - есть центральная теория. То, что это за ситуация, терапия как таковая (перенос) или жизнь вовне (внешний мир), может быть не так важно, по сути. Существуют базовые структуры индивидуальности, которые определяют клиническое предприятие. То, что это излишне специфицируется в большей части психоаналитических теоретических сообщений, ясно из  благополучного сосуществования многих сотен очевидно одинаково эффективных альтернатив, у которых между собой мало общего, кроме двойного принципа: целенаправленная работа над неосознаваемой интенциональностью и интенсивность межличностной ситуации, в рамках которой это происходит.

 

В пьесе Питера Шеффера о Моцарте, «Амадей» (Peter Schaffer, «Amadeus») король Иосиф, объясняя, почему ему не понравилась постановка Моцарта, говорит: «Там было слишком много нот!» Многие мыслители чувствовали то же самое в отношении психоаналитических идей. Wittgenstein (1922) написал в своем предисловии к «Трактату»: «То, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, а о чем невозможно говорить, о том следует молчать » (стр. 7). Не удивительно поэтому, что субъективный опыт почти совершенно ускользнул от психологических дисциплин, исключая психоанализ. Не удивительно, что аналитики опасаются, что внедрение методов научного исследования из этого бесплодного мира вполне может привести к разрушению тех феноменов, к которым они так заботливо относятся. Ницше говорил о скромных истинах, открытых с помощью точного метода, противопоставляя этот метод метафизике, которая ослепляет и делает нас счастливыми.  В данном случае Ницше разграничил скучный эмпирический факт и выразительный нарратив. Если придерживаться скромных истин, это служит доказательством смелости иного рода, чем та, которую продемонстрировали аналитические исследования бессознательного; это отказ от того, что является притягательным. Whittle (1999) назвал это «когнитивным аскетизмом» (стр. 241).

 

Излишнюю спецификацию аналитической теории можно считать первопричиной ее современной проблемы фрагментации, которая – по крайней мере, согласно исследованиям цитирования – кажется, выходит за пределы возможной интеллектуальной интеграции. Основная (ядерная) теория снова и снова респецифицируется каждым новым поколением теоретиков, что приводит к, своего рода, безудержному изобилию идей, которые мы изучаем, преподаем и используем в качестве формальной психоаналитической теории. Излишества и отсутствие экономичности – это не самоцель для ученого-психоаналитика. Ее или его стремление создать новые разграничения и разработки обусловлено желаниями потребителей теоретических идей: практикующих клиницистов[10]. Повседневная задача клинициста – разбираться с ауто-нарративом человека и создавать (совместно конструировать) более полный, более богатый, более удовлетворяющий рассказ, чем тот, который пациент был способен создать в одиночестве (например, Holmes 1998). Когнитивный аскетизм имеет мало отношения к клиницисту, чья основная задача – создать нарратив, который может заполнить провалы в опыте переживания жизни у человека.

 

Таким образом, теория имеет чрезвычайную эвристическую ценность для клинициста. Теории способствуют пониманию. Аналитическая теория является по своей природе и безнадежно индуктивной. Она родилась ровно для того, чтобы разъяснять особую человеческую головоломку. Аналитические теории не могут быть связаны минималистическими принципами, которые являются наследством позитивизма, потому что от них было бы мало пользы, если бы вообще была. Они рискованные; они глубоко копают. Они являются актами воображения относительно того, как функционирует наша психика, которые оценивают, главным образом, согласно тому, насколько хорошо они соответствуют нашему собственному субъективному опыту и субъективным переживаниям наших пациентов (см. Whittle 1999). Теория должна быть излишне специфицирована, чтобы работать, чтобы отразить тот или иной едва уловимый аспект бесконечно сложной системы: человеческой субъективности[11]. Это не означает, что излишне специфицированные теории не являются истинными, но критерий их ценности основывается на субъективной реакции клинициста, когда он делает попытку понять субъективность пациента.

 

Роль имплицитной базы знаний и ее значение для развития инновационных техник

 

Если подвести итог тому, что было сказано до сих пор, я утверждал, что из-за ограничений, в которых работают аналитики, а также массивного бремени их исторической традиции прямые связи между теорией и практикой было трудно установить. Делались отдельные заявления по поводу существования этих связей – заявления, которые, на самом деле, недостаточно обоснованны и частично привели к слишком общему использованию теоретических положений, а также к окостенению тех аспектов практики, которые некстати несут бремя определения клинической дисциплины психоанализа. Несмотря на то, что теория не определяет практику, тот факт, что практикующие аналитики считают теорию полезной, использовался в качестве обоснования  чрезвычайно многообразного набора идей, которые на сегодняшний день составляют официальную психоаналитическую теорию. Значение излишней спецификации идей в ядре психоанализа, вероятно, основывается на их интуитивной привлекательности как для аналитика, так и для анализанда, когда эти двое вместе заняты задачей  проработки жизненного нарратива пациента, чтобы сделать его более связным и ясным.

 

Так почему же теории «считаются верными» - почему они считаются «ценными» или «полезными», по крайней мере, в течение ограниченного исторического периода? Я полагаю, что это так, потому что они на субъективном уровне, как аналитика, так и пациента являются метафорическими аппроксимациями (приблизительными представлениями) определенных видов глубоко бессознательного внутреннего опыта, который имеет отношение не к идее, а скорее к способу психического функционирования, психическому процессу (Fonagy 1982; Fonagy, Moran и другие, 1993).

 

Существуют примеры таких теорий в других науках, относящиеся к ранним этапам их развития. Например, понимание фонологии через метафору, которую предлагали европейские грамматисты шестнадцатого века (различая светлые и темные гласные звуки, мягкие и твердые согласные звуки, влажные и невлажные), было, как оказалось, далеко не случайным. Эта классификационная система, как было продемонстрировано современной фонетикой  (I. Fonagy 1980, 1983, 2000), основана на фактическом функционировании  артикуляционных органов (рта, языка, голосовых связок) при произнесении этих звуков, о котором ранние грамматисты могли знать только на подсознательном уровне. Так «темные» гласные – это те, которые рождаются в задней части ротовой полости, тогда как «светлые» гласные образуются ближе к передней части (к источнику света). Электромиографические записи показали, что разряд мышечных потенциалов (мышечного напряжения), связанный с воспроизведением «твердых» согласных звуков, является более быстрым по сравнению с «мягкими» согласными звуками. «Влажные» согласные звуки создаются посредством контакта между влажными поверхностями языка и нёбом. Таким образом, научные метафоры в фонетике кодировали (и выражали) подсознательное понимание процесса генерирования звука. Это удовлетворяло грамматистов в качестве описания, так как произошло совпадение с неосознанно присутствующим знанием относительно процесса генерирования фонем.

 

Аналогично, различные аспекты аналитической теории можно рассматривать как попытки теоретиков использовать метафоры, чтобы  понять природу психических процессов и механизмов, о которых у них нет сознательных знаний и которые недоступны непосредственному самонаблюдению. Нам не следует принимать упрощенческую критику метафорического мышления в психоанализе. Наука постоянно применяет метафору в отсутствие досконального знания относительно подразумеваемого процесса. При условии, что метафору не путают с полным пониманием – или, по выражению Фрейда, леса не принимают за здание – эвристические соображения могут перевесить любые недостатки такого применения. Таким образом, несмотря на то, что мудрость и истина присутствуют в наших теориях, эти атрибуты не будут себя вести как теории в современных науках.

 

Аналитические теории также влияют на нас на бессознательном уровне. Каждая отдельная конфигурация идей соответствует некому внутреннему опыту. Мы богаты теорией, потому что теория поддерживает клиническую деятельность, и трудно представить, каким образом это изобилие может когда-либо сократиться, в результате исследовательской работы или иным путем, а также без ущерба качеству соответствия между психоаналитической моделью психики и субъективным опытом. Такая формулировка роли теории удивительно хорошо соответствует популярным сегодня постэмпирическим взглядам на науку и знание. В постэмпирической эпистемологии считается, что эмпирические убеждения составляют теорию, в рамках которой невозможно точное соответствиемежду конкретными убеждениями и отдельными элементами опыта  (Bolton 1999). Там не может быть отчетливого различия между теорией и эмпирическими данными. В эмпиризме Локка и Юма предполагалось, что знание происходит из чувственного опыта, где последний является безусловной данностью (Quine 1953). Считалось, что чувственный опыт не вызывает никакой активности со стороны собственной личности (сэлф). В современном постэмпиризме, наоборот, собственная личность считается активным агентом, перерабатывающим чувственные данные в информацию, имеющую отношение к действию. Чувственный опыт подразумевает когнитивную деятельность. Предполагается, что восприятие организовано в угоду действию, чтобы производить гипотезы, которые могут способствовать планированию действия.

 

Примером этого может быть генерирование ожиданий относительно результата действия. Такие гипотезы, в конечном счете, объединяются для создания теории. Но теория всегда выдает свое происхождение, будучи орудием действия, никогда не отличаясь «безукоризненностью» своего зарождения. Теория является общей (системной) по отношению к опыту, а чувственный опыт всегда возникает в угоду действию. Психоаналитическая теория, как любая теория, бессознательно служит организации действия. Истинность теории, таким образом, больше не рассматривается как нечто заключенное сугубо в рамках отношения теории к внешней реальности; скорее, справедливость теории опирается на ее способность делать возможным действие. Знание это не осведомленность об абсолютных фактах, а способность достигать цели в специфической ситуации или обстановке. Североамериканская традиция прагматизма лежит в основе этой постмодернистской, основанной на действии эпистемологии.

 

Наш взгляд на научные теории изменился: раньше мы смотрели на теории как на обобщенные,  абсолютные, грандиозные, всеобъемлющие описания, а теперь видим в них более частные, дифференцированные, специфические правила, используемые, чтобы управлять действием.  Теория становится рабочим, живым, строго организованным, но гибким набором допущений, таким, который жестко не отделен от других совокупностей знания. По существу, все, что работает, все, что требует объяснения, может быть интегрировано в теорию. Я полагаю, что эта постэмпирческая перестройка теории еще не нашла своего места в рамках официальной теории психоанализа. Она как бы задержалась в загадочном, неисследованном вместилище знаний, которое можно было бы назвать имплицитная психоаналитическая база знаний. Sandler (1983) и Sandler и Dreher (1996) обратили на это внимание почти двадцать лет тому назад. Предвидя многие из этих эпистемологических изменений, Sandler (1983) открыто высказал мысль, что официальная теория вырастает из этого имплицитного, неосознаваемого понимания межличностных и внутрипсихических процессов, которого клиницисты обычно достигают, занимаясь интенсивной психотерапевтической работой, имея у себя за спиной ядерную психоаналитическую теорию как основу.

 

Целый ряд допущений вытекает из данной формулировки, описывающей связи между теорией и практикой.  Во-первых, что неосознаваемая психоаналитическая база знаний существует, вероятно, построенная или наложенная на когнитивные структуры, обусловленные здравым смыслом или дилетантской психологией (Churchland, Ramachandran, и Sejnowski 1994). Эта крайне важная система, направленная на понимание психики, служит  нами всем (аналитиками, пациентами, детьми и взрослыми) проводником в очень запутанных ситуациях межличностного взаимодействия и обеспечивает знаниями о психике разных людей, что необходимо для самосознания.

 

Во-вторых, если говорить о психоаналитиках, эта база знаний в значительной степени углубляется благодаря клиническому опыту. Близость с другим разумом, которую обеспечивает аналитическое лечение,  неизбежно будет углублять имплицитное, неосознаваемое, процессуальное, сфокусированное на действии понимание психического функционирования.

 

В-третьих, формальная теория во многих отношениях необходима, но наименее важным среди этих аспектов может быть ее традиционно желанная функция – функция организации клинических наблюдений. Основная теория может играть решающую роль для создания основы межличностного и интерсубъективного опыта. Так предположение Фрейда относительно неосознаваемой интенциональности, без сомнения, является весьма важным, если чувства и идеи, находящиеся за пределами  осознанного понимания, должны быть привнесены в область сознательного, которую аналитик может исследовать. Возможно, даже более важным аспектом основной теории может быть то, что она дает возможность аналитическому наблюдателю оставаться «в пределах диапазона» другой субъективности. Мы теперь многое понимаем насчет интерсубъективных взаимодействий и взаимозависимости субъективностей – достаточно, чтобы учитывать, что непосредственная близость другой субъективности потенциально может подорвать устойчивость самопонимания и самосознания наблюдателя (Fonagy, в печати). Основная теория обеспечивает леса (строительные – прим. переводчика), которые помогают выдерживать это давление.

Психоаналитическая база знаний была и остается чрезвычайно ценным источником, дающим понимание людей, и она является, таким образом, базой знаний, у котрой есть возможность направлять действие в клиническом контексте (технику). Однако эпистемологическая традиция психоанализа и ее грандиозный провал в том, чтобы исключить аспекты теории, оказавшиеся неполезными – ее абсолютистские тенденции – привели к ситуации, когда эта богатая имплицитная база знаний не может регулярно и систематически разрабатываться, чтобы направлять терапию, если только произведенное действие не согласуется с какой-то важной и медленно меняющейся официальной теорией. Отделение официальной теории от имплицитной породило до некоторой степени произвольные ограничения теоретического развития вместе с петрификацией клинической практики.

Это не означает, что имплицитная, ориентированная на действие база знаний остается неиспользованной в рамках психоанализа. В другом месте (Canestri, Bohleber, Fonagy, и Diatkin 2002), я исследовал то, каким образом клиницисты используют имплицитную теорию, чтобы направлять свою повседневную работу с пациентами. Наиболее широко эту совокупность знаний использовали не психоаналитики. На самом деле, возможно, эта база знаний фактически породила многие, если не все, значительные достижения психологической терапевтической техники двадцатого века. Не будет преувеличением сказать, что такие подходы, как гештальт, клиент-центрированная, некоторые виды семейной терапии, большинство краткосрочных психотерапий, а также некоторые формы когнитивной терапии (особенно более современные) зародились внутри психоаналитической базы знаний. Теория схем (Young 1999) – это теория объектных отношений под другим именем, и просто-напросто карикатурой является то, что эффективная терапия, непосредственно основанная на этих идеях, не называется «психоаналитической».

То, каким образом прошлые модели отношений влияют на текущие отношения, является существенной частью нашей базы знаний. Тем не менее, наша эпистемология ограничивает использование этого понимания очень специфическим терапевтическим контекстом. Эта база знаний разрабатывается, зачастую аналитиками, но даже когда это происходит, имя психоанализа куда-то теряется, словно этот ярлык следует беречь исключительно для чего-то в принципе  строго очерченного, но на практике совсем не определенного. Мы должны быть осторожны в отношении вопроса критериев идентичности. Действительно имеют значение общие и специфические свойства содержания, а не имена. Теорию и технику следует сделать открытыми для усовершенствования. Приоритетным является получение эффективных и действенных процедур для осуществления изменений, основанных на нашем понимании психического функционирования. Мы пользуемся имплицитным источником знаний, но наша политически мотивированная эпистемология вынуждает нас отрицать его значимость, а иногда даже его существование.

 

Выводы

 

Давайте вернемся к базовым открытиям Фрейда. Основополагающим для психоаналитической ориентации является представление о том, что осознанное понимание, применяемое к паттернам мышления или поведения, которые в настоящий момент находятся за пределами сознания, имеет терапевтическую ценность.  Задача терапии состоит в том, чтобы (a) улучшить способность пациента размышлять о психических процессах, которые лежат в основе его или ее чувств, мыслей и поведения, а также (b) использовать такие улучшенные способности для того, чтобы размышлять о моделях взаимодействия, которые являются дезадаптивными и вызывают страдание. Допущение, присущее психоаналитической технике, состоит в том, что, делая скрытое значение явным, можно инициировать процесс изменения понимания. Теории и техника Фрейда, относительно того, что это значит и как это делать, изменились с течением времени.

Многое можно сказать о специфических ситуациях, в которых возникают проблемы индивида, но они не обязательно имеют причинно-следственную связь с текущим функционированием пациента. Именно способность размышлять и достигать смысла сознательного переживания является по своей сути терапевтичной, согласно основной фрейдистской теории. Конкретные моменты понимания, по всей видимости, гораздо более открыты варьированию. Существует скелет теории о том, каким образом два человеческих разума, пытающиеся привести в соответствие идеи и смыслы, касающиеся субъективности, порождают новые смыслы, но это, скорее, о том, как, а не о том, что же такое этот межличностный процесс, к которому нас ведет наше растущее понимание терапии. Эта теория является комбинацией официальных и частных (имплицитных) конструкций.

Точка зрения настоящей статьи состоит в том, что обе эти перспективы ценны, но не обязательно из-за их «истинности». Первая (официальная) теория может представлять собой излишнюю спецификацию основных идей, которые могут находиться в противоречии с другими формулировками, в равной степени претендующими на то, что они влекут за собой терапевтически эффективное действие.  Все подобные формулировки, вероятно, содержат в себе метафорические аппроксимации относительно того, как функционирует психика, обладающие интуитивной привлекательностью, как для клинициста, так и для пациента. Вторая, имплицитная или частная теория клинициста, которую мы можем распознать, только наблюдая клинициста за работой, образует очень мощный источник инсайтов относительно психики, но такой, который, по крайней мере до сих пор, недостаточно использовался для создания формальных психоаналитических теорий.

Я считаю, что значительный прогресс в психотерапии за пределами психоанализа основан на интуитивном понимании психики в терапевтических межличностных отношениях для разработки эффективных стратегий вмешательства, которые теперь соперничают непосредственно с  нашими собственными.  Возможно, мы слишком щедро делились нашими инсайтами. Может быть, настало время, чтобы мы, аналитики, углубились в наш источник психологического понимания самих себя и приняли вызов – создать творческие и действенные новые формы вмешательств, которые не будут сделаны по образцу классического анализа, которые не будут разведенными клиническими моделями, которые могут быть устаревшими, моделями, которые, возможно, никогда не были очень эффективными, и такими, которые, в любом случае, имеют сомнительную связь с нашим пониманием психического функционирования. Наоборот, мы должны сосредоточиться на том, чтобы обеспечить инновационные, эффективные (и экономически эффективные) модели лечения для состояний, устойчивых к терапии.

Если психоаналитической теории суждено оказать влияние на методы психиатрического лечения двадцать первого века, она будет влиять только когда будет полностью признано сдерживающее влияние попытки связать клиническое вмешательство с официальной теорией.  Следующие истины должны получить широкое признание: (1) что накопленные психоаналитические знания гораздо шире, чем мы обычно отдаем себе отчет, (2) что мы знаем и намного больше и намного меньше о психике, чем заключено в психоаналитических текстах, и (3) что нам следует подходить к творческим модификациям техники не с точки зрения фрейдистского отца как супер-эго, который грозит пальцем за нарушение воображаемых границ или табу, а с точки зрения благожелательной фигуры, которая поощряет игривую увлеченность идеями, как в сфере индивидуальной терапии, так и в сфере регламентированного развития.

 

 

Литература

 

BOLTON, D. (1999). Postempiricism and psychological theory. J. Clin. Child Psychol., 28: 550-552.

 

BUCCI, W. (1997). Psychoanalysis and Cognitive Science: A Multiple Code Theory. New York: Guilford.

 

CAMPBELL, K. (1982). The psychotherapy relationship with borderline personality disorder. Psychother.: Theory, Practice & Research, 19: 166-193.

 

CANESTRI, J., BOHLEBER, W., FONAGY, P. & DIATKIN, G. (2002). Mapping private theories in clinical practice. Paper presented at the Annual Congress of the European Psychoanal. Federation, Prague, Czech Republic, April.

 

CHURCHLAND, P. S., RAMACHANDRAN, V. S. & SEJNOWSKI, T. J. (1994). A critique of pure vision. In Large-Scale Neuronal Theories of the Brain, ed. C. Koch & J. L. Davis. Cambridge, MA: M.I.T. Press, pp. 23-60.

 

CICCHETTI, D. & COHEN, D. J. (1995). Perspectives on developmental psychopathology. In Developmental Psychopathology, Vol. 1: Theory and Methods, ed. D. Cicchetti & D. J. Cohen. New York: John Wiley & Sons, pp. 3-23.

 

COOPER, A. M. (1989). Concepts of therapeutic effectiveness in psychoanalysis: a historical review. Psychoanal. Inq., 9: 4-25. [→]

 

CREWS, F. (1995). The Memory Wars: Freud's Legacy in Dispute. London: Granta Books.

 

EDELSON, M. (1989). The nature of psychoanalytic theory: implications for psychoanalytic research. Psychoanal. Inq., 9: 169-192. [→]

 

FAIRBAIRN, W. R. D. (1958). On the nature and aims of psychoanalytical treatment. Int. J. Psycho-Anal., 39: 374-385. [→]

 

FENICHEL, O. (1941). Problems of Psychoanalytic Technique. New York: Psychoanal. Q. [→]

 

FENICHEL, O. (1945). The Psychoanalytic Theory of Neurosis. New York/London: Norton/Routledge.

 

FONAGY, I. (1980). Les Metaphores en Phonetique. Ottawa, Ontario: Didier.

 

FONAGY, I. (1983). La Vive Voix. Essais de Psycho-phonétique. Paris: Payot.

 

FONAGY, I. (2000). Languages within Language: An Evolutive Approach. Amsterdam, Netherlands: John Benjamins.

 

 

FONAGY, P. (1982). Psychoanalysis and empirical science. Int. Rev. Psycho-Anal., 9: 125-145. [→]

 

FONAGY, P. (1989). On the integration of psychoanalysis and cognitive behaviour therapy. Brit. J. Psychother., 5: 557-563.

 

FONAGY, P. (1996). The future of an empirical psychoanalysis. Brit. J. Psychother., 13: 106-118.

 

FONAGY, P. (in press). The development of psychopathology from infancy to adulthood: the mysterious unfolding of disturbance in time. Infant Mental Health J.

 

FONAGY, P., KACHELE, H., KRAUSE, R., JONES, E., PERRON, R., CLARKIN, J., GERBER, A. J. & ALLISON, E. (2001). An Open Door Review of Outcome Studies in Psychoanalysis. London: Int. Psychoanal. Assn.

 

FONAGY, P., MORAN, G. S., EDGCUMBE, R., KENNEDY, H. & TARGET, M. (1993). The roles of mental representations and mental processes in therapeutic action. Psychoanal. St. Child, 48: 9-48. [→]

 

FONAGY, P., STEELE, M., MORAN, G. S., STEELE, H. & HIGGITT, A. (1993). Measuring the ghost in the nursery: an empirical study of the relation between parents' mental representations of childhood experiences and their infants' security of attachment. J. Amer. Psychoanal. Assn., 41: 957-989. [→]

 

FONAGY, P. & TARGET, M. (1996). Predictors of outcome in child psychoanalysis: a retrospective study of 763 cases at the Anna Freud Centre. J. Amer. Psychoanal. Assn., 44: 27-77. [→]

 

FONAGY, P. & TARGET, M. (in press). Psychoanalytic Theories: Perspectives from Developmental Psychopathology. London: Whurr Publications.

 

FRAIBERG, S. H., ADELSON, E. & SHAPIRO, V. (1975). Ghosts in the nursery: a psychoanalytic approach to the problem of impaired infant-mother relationships. J. Amer. Acad. Child Psychiat., 14: 387-422.

 

FREUD, A. (1926). Four lectures on child analysis. In The Writings of Anna Freud, Vol. 1. New York: Int. Univ. Press, 1974, pp. 3-69.

 

FREUD, A. (1965). Normality and Pathology in Childhood. Harmondsworth, England: Penguin Books.

 

FREUD, A. (1974). A psychoanalytic view of developmental psychopathology. In The Writings of Anna Freud, Vol. 8. New York: Int. Univ. Press, 1981, pp. 119-136.

 

FREUD, S. (1900). The interpretation of dreams. S.E., 4, 5: 1-715. [→]

 

FREUD, S. (1904). Freud's psychoanalytic procedure. S.E., 7: 247-254. [→]

 

FREUD, S. (1905). Three essays on the theory of sexuality. S.E., 7: 123-230. [→]

 

FREUD, S. (1909). Analysis of a phobia in a five-year-old boy. S.E., 10: 1-147. [→]

 

FREUD, S. (1912a). The dynamics of transference. S.E., 12: 99-108. [→]

 

FREUD, S. (1912b). Recommendations to physicians practising psycho-analysis. S.E., 12: 109-120. [→]

 

FREUD, S. (1913). On beginning treatment. S.E., 12: 121-144. [→]

 

FREUD, S. (1916). Introductory lectures on psycho-analysis. S.E., 15, 16: 13-477. [→]

 

 

FREUD, S. (1920). Beyond the pleasure principle. S.E., 18: 1-64. [→]

 

FREUD, S. (1923). The ego and the id. S.E., 19: 1-59. [→]

 

FREUD, S. (1926). The question of lay analysis. S.E., 20: 179-258. [→]

 

FREUD, S. (1927). Fetishism. S.E., 21: 152-157. [→]

 

FREUD, S. & BREUER, J. (1895). Studies on hysteria. S.E., 2: 1-305. [→]

 

GABBARD, G. O., GUNDERSON, J. G. & FONAGY, P. (in press). The place of psychoanalytic treatments within psychiatry. Arch. Gen. Psychiat.

 

GEDO, J. E. (1979). Beyond Interpretation. New York: Int. Univ. Press.

 

GLOVER, E. (1968). The Birth of the Ego. New York: Int. Univ. Press.

 

GLOVER, E., FENICHEL, O., STRACHEY, J., BERGLER, E., NUNBERG, H. & BIBRING, E. (1937). Symposium on the theory of the therapeutic results of psycho-analysis. Int. J. Psycho-Anal., 18: 125-184. [→]

 

GOLDFRIED, M. R. (1995). From Cognitive-Behavior Therapy to Psychotherapy Integration. New York: Springer.

 

GOLDFRIED, M. R. (2001). How Therapists Change. Washington, DC: Amer. Psychol. Assn.

 

GREENSON, R. R. (1967). The Technique and Practice of Psychoanalysis. New York: Int. Univ. Press.

 

GRÜNBAUM, A. (1984). The Foundations of Psychoanalysis: A Philosophical Critique. Berkeley, CA: Univ. of CA Press.

 

HARTMANN, H. (1951). Technical implications of ego psychology. Psychoanal. Q., 20: 31-43. [→]

 

HEMPEL, C. (1965). Aspects of Scientific Explanation. New York: Lasalle.

 

HOLMES, J. (1998). Defensive and creative uses of narrative in psychotherapy: an attachment perspective. In Narrative and Psychotherapy and Psychiatry, ed. G. Roberts & J. Holmes. Oxford, England: Oxford Univ. Press, pp. 49-68.

 

HOPKINS, J. (1992). Psychoanalysis, interpretation, and science. In Psychoanalysis, Mind and Art: Perspectives on Richard Wollheim, ed. J. Hopkins & A. Saville. Oxford, England: Blackwell, pp. 3-34.

 

HOROWITZ, L. M., ROSENBERG, S. E. & BARTHOLOMEW, K. (1996). Interpersonal problems, attachment styles and outcome in brief dynamic psychotherapy. J. Consulting & Clin. Psychol., 61: 549-560.

 

HORWITZ, L. (1974). Clinical Prediction in Psychotherapy. New York: Aronson.

 

JOHNSON, J. G., COHEN, P., BROWN, J., SMAILES, E. M. & BERNSTEIN, D. P. (1999). Childhood maltreatment increases risk for personality disorders during early adulthood. Arch. Gen. Psychiat., 56: 600-605.

 

KAZDIN, A. E. (2000). Psychotherapy for Children and Adolescents: Directions for Research and Practice. Oxford, England: Oxford Univ. Press.

 

KERNBERG, O. F. (1975). Borderline Conditions and Pathological Narcissism. New York: Aronson.

 

KERNBERG, O. F. (1976). Object Relations Theory and Clinical Psychoanalysis. New York: Aronson.

 

KERNBERG, O. F. (1989). The narcissistic personality disorder and the differential diagnosis of antisocial behavior. Psychiat. Clinics North Amer., 12: 553-570.

 

 

KERNBERG, O. F., COYNE, L., HORWITZ, L., APPELBAUM, A. & BURSTEIN, E. (1972). Psychotherapy and psychoanalysis: final report of the Menninger Foundation Psychotherapy Research Project. Bull. Mennin. Clinic., 36: 3-275.

 

KIHLSTROM, J. (1987). The cognitive unconscious. Science, 237: 1445-1452.

 

KING, P. & STEINER, R. (1991). The Freud-Klein Controversies: 1941-45. London: Routledge. [→]

 

KLEIN, M. (1927). Love, Guilt and Reparation: The Writings of Melanie Klein, Vol. I. London: Hogarth Press, pp. 139-169, 1975.

 

KLEIN, M., HEIMANN, P., ISAACS, S. & RIVIERE, J., eds. (1946). Developments in Psychoanalysis. London: Hogarth Press.

 

KOHUT, H. (1971). The Analysis of the Self. New York: Int. Univ. Press.

 

KOHUT, H. (1977). The Restoration of the Self. New York: Int. Univ. Press.

 

KOHUT, H. (1984). How Does Analysis Cure? Chicago, IL: Univ. of Chicago Press.

 

KOHUT, H. & WOLF, E. S. (1978). The disorders of the self and their treatment: an outline. Int. J. Psycho-Anal., 59: 413-426. [→]

 

LAKATOS, I. (1970). Falsification and the methodology of scientific research programmes. In Criticism and the Growth of Knowledge, ed. I. Lakatos & A. Musgrave. Cambridge, England: Cambridge Univ. Press, pp. 91-196.

 

LAPLANCHE, J. & PONTALIS, J. B. (1973). The Language of Psychoanalysis. New york: Norton. [→]

 

LUBORSKY, L., DIGUER, L., SELIGMAN, D. A., ROSENTHAL, R., KRAUSE, E. D., JOHNSON, S., HALPERIN, G., BISHOP, M., BERMAN, J. S. & SCHWEIZER, E. (1999). The researcher's own therapy allegiances: a “wild card” in comparisons of treatment efficacy. Clin. Psychol.: Science and Practice, 6: 95-106.

 

LUBORSKY, L. & LUBORSKY, E. (1995). The era of measures of transference: the CCRT and other measures. In Research in Psychoanalysis: Process, Development, Outcome, ed. T. Shapiro & R. Emde. New York: Int. Univ. Press, pp. 329-351.

 

MAHLER, M. S., PINE, F. & BERGMAN, A. (1975). The Psychological Birth of the Human Infant: Symbiosis and Individuation. New York: Basic Books.

 

MATTE BLANCO, I. (1975). The Unconscious as Infinite Sets. London: Duckworth.

 

MEISSNER, W. W. (1989). A note on psychoanalytic facts. Psychoanal. Inq., 9: 193-219. [→]

 

MODELL, A. H. (1976). “The Holding Environment” and the therapeutic action of psychoanalysis. J. Amer. Psychoanal. Assn., 24: 285-307. [→]

 

PAPINEAU, D. (1995). Methodology: the elements of the philosophy of science. In Philosophy: A Guide through the Subject, ed. A. C. Grayling. Oxford, England: Oxford Univ. Press, pp. 123-180.

 

PORDER, N. S. (1987). Projective identification: an alternative hypothesis. Psychoanal. Q., 56: 431-451. [→]

 

QUINE, W. V. O. (1953). Two dogmas of empiricism. In From a Logical Point of View. Cambridge, MA: Harvard Univ. Press.

 

 

RAYNER, E. (1991). The Independent Mind in British Psychoanalysis. London: Free Assn. Books.

 

ROTH, A. & FONAGY, P. (1996). What Works for Whom? A Critical Review of Psychotherapy Research. New York: Guilford.

 

RUBEN, D., ed. (1993). Explanation. Oxford, England: Oxford Univ. Press.

 

RUSSELL, B. (1967). The Problems of Philosophy. Oxford, England: Oxford Univ. Press.

 

SAMEROFF, A. J. (1998). Understanding the social context of early psychopathology. In Handbook of Child and Adolescent Psychiatry, ed. J. Noshpitz. New York: Basic Books.

 

SAMEROFF, A. J. & FIESE, B. H. (2000). Models of development and developmental risk. In Handbook of Infant Mental Health, ed. C. H. Zeanah. New York: Guilford, pp. 3-19.

 

SANDLER, J. (1983). Reflections on some relations between psychoanalytic concepts and psychoanalytic practice. Int. J. Psycho-Anal., 64: 35-45. [→]

 

SANDLER, J. & DREHER, A. U. (1996). What Do Psychoanalysts Want? The Problem of Aims in Psychoanalysis, Vol. 24. London/New York: Routledge.

 

SCHAFER, R. (1983). The Analytic Attitude. New York: Basic Books.

 

SPILLIUS, E. B. (1994). Developments in Kleinian thought: overview and personal view. Psychoanal. Inq., 14: 324-364. [→]

 

STEINER, J. (1993). Psychic Retreats: Pathological Organisations in Psychotic, Neurotic and Borderline Patients. London: Routledge.

 

STERN, D. N. (1994). One way to build a clinically relevant baby. Infant Mental Health J., 15: 36-54.

 

TERMAN, D. M. (1989). Therapeutic change: perspectives of self psychology. Psychoanal. Inq., 9: 88-100. [→]

 

VAN IJZENDOORN, M. H., JUFFER, F. & DUYVESTEYN, M. G. C. (1995). Breaking the intergenerational cycle of insecure attachment: a review of the effects of attachment-based interventions on maternal sensitivity and infant security. J. Child Psychol. and Psychiat., 36: 225-248.

 

WALLERSTEIN, R. S. (1986). Forty-Two Lives in Treatment: A Study of Psychoanalysis and Psychotherapy. New York: Guilford.

 

WESTEN, D. (1999). The scientific status of unconscious processes: is Freud really dead? J. Amer. Psychoanal. Assn., 47(4): 1061-1106. [→]

 

WHITTLE, P. (1999). Experimental psychology and psychoanalysis: what we can learn from a century of misunderstanding. Neuro-Psychoanal., 1: 233-245. [→]

 

WITTGENSTEIN, L. (1922). Tractatus Logico-Philosophicus, trans. D. F. Pears & B. F. McGuinness. London: Routledge & Kegan Paul, 1961.

 

WOLLHEIM, R. (1995). The Mind and Its Depths. Cambridge, MA: Harvard Univ. Press.

 

YOUNG, J. E. (1999). Cognitive Therapy for Personality Disorder: A Schema-Focused Approach. Sarasota, FL: Professional Resource Press.

 

 

 

Перевод Е.Лоскутовой

Этот e-mail адрес защищен от спам-ботов, для его просмотра у Вас должен быть включен Javascript

 


[1] Петрификация - окаменение, состояние вещества, пропитавшегося солями извести. (Толковый словарь Ушакова.) – прим. переводчика.

 

[2] Как  я буду постулировать позднее, эта интуитивная привлекательность может иметь глубокое значение в контексте более сложной эпистемологии, специфической для достижения понимания в отношении психики. Здесь я хочу только проиллюстрировать относительно слабые логические основы психоаналитической теории, основанной на клиническом опыте.

[3] Я говорю об этих технических изменениях с одобрением, как в отношении упомянутых отдельных технических достижений, так и в отношении процесса, в результате которого они появились на пользу практике. Негативный тон моего рассуждения адресован исключительно утверждениям, соперничающим с моим, относительно того, что изменения в технике были вызваны возросшим психоаналитическим пониманием психики или уточненным пониманием процесса терапевтического изменения (например, Terman 1989).

[4] На самом деле, исследование показало мощное влияние особой терапевтической лояльности (Luborsky и др. 1999), когда каждый отчет обнаруживает подтверждение теоретической позиции автора.  Так, при том, что Кернберг (Kernberg и др. 1972) пришел к выводу, что для пациентов с пограничной личностной организацией (ПЛО) экспрессивная терапия является более подходящей, чем поддерживающая терапия,  другие полагали, что экспрессивная терапия сопоставима с поддерживающей терапией для (ПЛО) (Horwitz 1974), а другие кроме того сообщали в отчетах, что ни один из курсов лечения не был цельным (не предоставлялся в строгом соответствии с предписанием) – а именно  Wallerstein 1986 показал, что из сорока двух испытуемых рандомизированно выбранных при проверке, тридцать восемь получали терапию обоих типов. Другие отчеты еще больше запутали результаты, утверждая, что различные формы лечения не следует сравнивать, потому что они были взаимозависимыми; например, интерпретации переноса оказывались более полезными после того, как имели место поддерживающие вмешательства (Horowitz, Rosenberg, и Bartholomew 1996). Следует отметить, что соотношение пациентов в терапии в Меннингерском психотерапевтическом проекте и публикаций таково: 8.4 пациента на книгу, но только  0.7 пациентов на научную статью.

 

[5] Один из самых знающих комментаторов психоанализа Cooper (1989), завершил свой обзор данной области, указав

… изменение взглядов с присущих самому раннему периоду развития анализа, когда отдельным терапевтическим элементом пытались объяснить результаты анализа, на современные, когда мы понимаем, что терапевтический эффект зависит от множественных взаимодействующих процессов, ни один из которых не может быть наделен  явным преимуществом при нашем современном состоянии  невежества. [стр. 24]

[6] Спад в издании книг за последние десять с половиной лет скорее является следствием снижения интереса к психоанализу как  к методу клинического вмешательства, а не угасающего интереса к теоретическим публикациям со стороны тех, кто продолжает интересоваться аналитической или аналитически ориентированной практикой.

[7] Антецедент (лат. antecedens) — в буквальном смысле «предшествующее». В условном высказывании «Если А, то В» высказывание «А» есть антецедент, – прим. переводчика

[8] Операционализация -     (от лат. operatio - действие) - специфическая научная процедура установления связи концептуального аппарата исследования с его методическим инструментарием посредством образования системы эмпирических показателей, характеризующих изучаемый объект. Энциклопедия социологии, 2009.

[9] Некоторые утверждения в рамках любой научной теории, вероятно, должны быть защищены от опровержения, в этом смысле, к ним следует относиться как к нефальсифицируемым (Lakatos 1970). Считается, что такие утверждения составляют ядро научной теории. Теория имеет отношение к «ненаблюдаемым переменным» и тем принципам, которые управляют их казуальным взаимодействием. Принцип методологии подтверждает, что защита основ теории от опровержения - это главная роль, которую такой аспект теории играет при прогнозировании. Опровержение центральной теории парализовало бы теорию; эксперименты не могли бы быть построены, поскольку не было бы ничего, что можно подвергнуть проверке. От ядерных аспектов теории нельзя отказаться, потому что они необходимы для организации деятельности, и поэтому, соответственно, они не уступят место всего лишь искажениям (аномалиям), но только альтернативным теориям, достаточно хорошим, чтобы заменить их. Возможно, специалисты в области общественных наук (social scientists) не отказывались от ядерной  психоаналитической теории на протяжении двадцатого века, несмотря на многочисленные несовместимые (аномальные) результаты наблюдений, потому что не было ничего, что могло бы ее заменить. Возникновение когнитивной теории и терапии наряду с нейронаукой в конце двадцатого века начало угрожать ядерной теории, потому что они могли бы обеспечить жизнеспособные альтернативы, которые, как можно себе представить, могут занять сходные позиции в области понимании человеческого поведения.

 

[10] Поскольку теоретик чаще всего также является клиницистом в контексте создания психоаналитических теорий,  он не понаслышке знает о неутолимой жажде новых разработок, еще более плотно пригнанных моделей и все более убедительных объяснений.

 

[11] Конечно, в этой динамике существует внутренний процесс создания новой теории. Теории будут отражать какой-то аспект субъективности, только пока эта субъективность является неизменной. Однако сам акт ее отражения неизбежно изменяет субъективность, порождая  потребность при этом отразить ее повторно по-новому. Процесс усложняется тем, что он одновременно проявляется на интерсубъективном (пациент-аналитик) и культурном уровне. Таким образом, обновление или, по меньшей мере, изменение может быть необходимо из-за изменения субъективности на индивидуальном или социальном уровне, учитывая при этом сложные паттерны взаимодействия между ними.

 
.
 Copyright © 2018. Психоаналитики в Санкт-Петербурге.
Designed by Alex Tyapin


Яндекс.Метрика